На протяжении последних нескольких лет российское правительство активно продвигает ксенофобные законы и преследует людей за их идентичности и несогласие с политикой государства. Некоторые из них вынужденно эмигрируют, чтобы защитить свою жизнь и свободу.
В июне 2013 года Госдума ввела административное наказание за «пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». В ноябре 2022 Госдума в очередной раз ужесточила законодательство против ЛГБТК+ людей и ввела запрет на «пропаганду нетрадиционных сексуальных отношений, предпочтений и смены пола» среди людей всех возрастов. В июле 2023 вышел закон о запрете процедур, связанных с трансгендерным переходом. 30 ноября 2023 года Минюст потребовал запретить «международное движение ЛГБТ» и признать его «экстремистской организацией».
Специально для нашего издания мы попросили ЛГБТК-людей из нескольких городов — Сыктывкара, Ухты, Санкт-Петербурга и Троицка (Московская область) — рассказать, как они живут после принятия последних квирфобных законов.
Как изменилась ваша жизнь после принятия квирфобных законов?
— На данный момент, в эту минуту моя жизнь остается прежней, и особых изменений не произошло. Но ситуация иная, если заглянуть в мою будущую жизнь, в планы и мечты, которые у меня были и есть. Многие [социальные и творческие] проекты, о которых я мечтала, сейчас невозможно осуществить. <…> Это [психологически] тяжело, когда идея не находит своего выхода и медленно умирает внутри тебя.
— Не учитывая ментального состояния, не то чтобы очень сильно, ведь я скрывал и скрываю свою идентичность от большей части людей, в частности, старшего возраста (преподавателей колледжа, врачей и т.д.). Сверстники из моего окружения — или сами квиры, или относятся с пониманием.
— До принятия закона о запрете смены пола я хотел съехать от матери, сменить документы и только потом начать ЗГТ [заместительную гормональную терапию]. Теперь, когда это всё равно невозможно, я решил не ждать какой-нибудь далекой возможности в будущем, и вот я уже два месяца на Т[ерапии], пусть и с дэднеймом [имя человека, которое он больше не использует] в паспорте. ЗГТ помогла мне чувствовать себя лучше и увереннее, и теперь моя жизнь кажется хотя бы чуть менее отстойной.
— После принятия квирфобных законов, особенно об экстремизме, стало гораздо страшнее говорить и рассказывать о проблемах ЛГБТКИА+ людей в РФ. Теперь уже дважды, если не трижды думаешь о репосте той или иной новости, о какой-то критической заметке в соцсетях. В инсте у меня закрытый аккаунт, и я до сих пор все это репощу, а в телеграме я переписываюсь только с людьми, которых лично знаю. Но подсознательный страх всё ещё присутствует.
Также страшнее стала перформативность себя, так сказать. До этих законов я бы не так сильно беспокоился о блёстках, мейкапе или окрашенных ногтях в общественном пространстве. Сейчас же, смотря на новости, как на людей собирают дела по носкам, сумкам и т.д., становится очень боязно выходить на улицу в том, в чём мне по-настоящему хотелось бы.
Ну и иногда вспоминается, что дома целая библиотека уже запрещённых книг, что ставит меня и мою партнёрку в уязвимое положение при возможном обыске.
— Я небинарная персона с женским гендерным маркером и небинарной репрезентацией, то есть то, как меня воспринимают люди, раз на раз не приходится. По безопасности стало значительно более тревожно какое-либо взаимодействие с государством. Это и медицинская помощь, потому что отношение персонала медикализировано и не всегда до конца этично, хотя там тоже всё не так плохо бывает.
Важная и большая вещь тут — это общение с полицией, которого я стала больше избегать, потому что тревожно. Я как-то раз пересеклась всё-таки с нарядом полиции, они посмотрели на мой [гендерный] маркер, посмотрели на меня и просто отпустили. Что могло бы быть ещё, думать особо не хочется. Но вообще да, государство государством, но на местах всё бывает чуть лучше, потому что сами люди менее идеологизированы. <…> Ну и с другой стороны, это вопрос того, что мне этим людям не приходится показывать свой паспорт и себя одновременно.
<…> Есть некое ощущение, что последние законы про экстремизм и были сколько-то направлены, с одной стороны, на устрашение и продвижение «традиционной» идеологии. С другой стороны, на прикрытие организаций и мест, где люди могли бы чувствовать себя комфортно и получать какую-либо помощь, когда помощь от государства им получать тревожно и затруднительно. Многие ушли в подполье, многие закрылись за тремя слоями безопасности. В целом, и доступность информации, и доступность и комфортность помощи стала поменьше. Группы поддержки и любые связи теперь тоже происходят с флёром тревожности, потому что это объединение квир-людей, которым и поодиночке-то небезопасно, а объединяться ещё более небезопасно из-за законов.
Стали ли вы больше думать об эмиграции?
— Да. Я тот человек, у которого было несколько шансов уехать, мне предлагали работу уже с 2018 года, но я всегда выбирала остаться. Я люблю свой город, люблю свою семью и людей, которые меня окружают. А ещё я верю, что я нужна здесь и сейчас. Но в последнее время я задыхаюсь. Ощущение, будто я глубоко под водой и иногда получается всплыть ненадолго, сделать один быстрый глубокий вдох, а потом вновь опускаешься на дно прятаться под камнями. Мне хочется оказаться где-то в нейтральных водах, где-то далеко, чтобы просто подышать и с новыми силами вернуться обратно. Я здесь до последнего, пока ничто не угрожает моей жизни.
— Да. Я понимаю, что не смогу спокойно жить свою жизнь, оставаясь здесь. Я хотел бы совершить социальный переход, что невозможно на данный момент из-за новых законов. Я хотел бы не бояться быть собой.
— Да, намного чаще, я даже планирую эмиграцию. Однако, с другой стороны, мне хочется и остаться здесь, чтобы помогать другим квир-людям, как минимум. Моя воля к сопротивлению сейчас борется с моим страхом.
— Я и последние два года думаю об эмиграции после начала войны. Но я в значительной степени выживаю за счёт социальных связей и близких людей, и у меня не то что бы есть ресурсы и силы для эмиграции, так что пока что думаю. Вдобавок я задумываюсь о том, что да, я тут с квир-статусом в квирфобном государстве, но мигрантский статус и квир-статус ощущаются ещё более сложно.
— Да, стал задумываться. Даже начал делать визу. Очень помогают друзья, которые после принятия квирфобных законов уехали из страны.
Предприняли ли вы какие-то дополнительные меры безопасности?
— Да, я почистила свои социальные сети, отписала от себя в инстаграме всех знакомых, которым не особо доверяю, отписала одноклассниц и одноклассников, с которыми хорошо общалась, но давно не видела их и не знаю, что с ними сейчас происходит. Отписалась от некоторых каналов в телеграме на случай задержания (простите меня, все прекрасные медиа и каналы).
— Я стали гораздо больше внимания уделять цифровой безопасности. Я убрали прайд-флаги из своей комнаты на случай обыска, да и в целом стали вести себя гораздо более осторожно.
— Да, я убрал все возможные знаки ЛГБТКИА+ сообщества из соцсетей, закрыл всё, что можно. Остались только пространства, где я точно доверяю людям, с которыми контактирую. И так как сейчас я веду канал о кино, в котором одной из оптик для анализа и разговора является квир-оптика, приходится исключать её из текстов и публикаций, что очень и очень печально.
— У меня всегда были достаточно повышенные требования к своей безопасности, это вопрос многого — и близости к IT, и понимания того, как работает информационная безопасность, и тревожное расстройство, и конечно, квир-статус. Раньше было поспокойнее, но да, я сделала базовые вещи. Типа заведения зашифрованного диска при том, что у меня уже есть шифрованный компьютер. Чистка соцсетей, хотя в этом плане я тоже всегда была достаточно осторожна. Я после декабря почистила репосты, символику и прочее, оставила нечто, что примерно воспримется людьми близкими по контексту в каком-то виде queer secret talks. Ещё вопрос личной, а не цифровой безопасности — обзавелась базовыми мерами типа баллончика при том, что надеюсь его не использовать, но всё-таки. Стала более осторожно относиться к распространению личной информации (адреса, телефона и т.д.), завела ненужный номер, перестала говорить адрес в приложениях и государственных сервисах. <…>
Рассказали ли вы о принятии законов своим родственни:цам, близким? Как они отреагировали? Изменились ли ваши с ними отношения?
— Я рассказала только брату, так как он позвонил мне в момент, когда я рыдала от новостей. Он пытался узнать, что случилось, и я рассказала. Так произошёл мой первый каминаут. Брат не удивился и не замолчал ни на секунду, просто сказал, что я справлюсь и всё будет хорошо. Отношения наши не поменялись. Мне очень повезло с семьёй, они принимают меня любой, даже если первая реакция оч плохая.
— Да, рассказывал матери. Она отрицает мои переживания и не видит во всём происходящем большой проблемы. Она знает о моей идентичности, но упорно игнорирует её, никогда не обращается по [выбранному] имени и корректным местоимениям. С бабушкой лучше даже не пытаться говорить, она из тех, кто думает что «злые трансы разрушают Россию!!1», ну или что там щас говорят по телеку, не знаю.
— Я рассказывал везде где можно о принятии трансфобного закона летом 2023: репостил, говорил с друзьями, пытался поговорить с отцом, но относительно безуспешно. С отцом я не очень много общаюсь, наш разговор будто пришёл в никуда, а с друзьями я последнее время перестал общаться, потому что это не волнующая их тема. Только мама меня поддержала и сказала, что это абсолютно ненужный никому закон.
— Да, рассказываю маме. С каждым новым разговором отношения с мамой становятся всё хуже.
Стало ли вам страшнее жить, выходить из дома?
— Да, мне страшно. Иногда я думаю о том, что кто-то может ворваться ко мне и моей девушке в квартиру и убить нас. Понимаю, что это абсурд, но иногда такие мысли лезут мне в голову. Мне страшно отвечать на вопросы людей.
— В начале 2022 года я чувствовал себя ужасно, постоянно видел кошмары и очень боялся. Сейчас я, наверное, полностью ушёл в отрицание и редко об этом думаю. Здоровая ли это стратегия? Нет, но другой у меня нет, к сожалению.
— Да, стало страшнее жить, часто ощущается повышенная тревожность. с учётом того, что я мужчина призывного возраста, становится гораздо страшнее выходить из дома.
— Да, очень страшно. В вечернее время езжу только на такси.
— Иногда мне начинает казаться, что я превращаюсь в крошечного параноика, закрывающего все ящики на сто замков и оглядывающегося на улицах и всматривающегося в прохожих с мыслью «все обо всём знают». Хотя на деле соблюдать я стал всего два правила — поставь пароль на телефон и говори меньше и потише. С последним выходит не всегда — бывают моменты, когда факт существования утверждения «гендер/ориентация = экстремизм» и подобных ему злит меня слишком сильно :’D
Изменилось ли ваше отношение к чтению новостей?
— Моё отношение к новостям изменилось где-то в сентябре 2022 года. Уже до того к федеральным СМИ я относился настороженно, но после этого перестал рассуждать о них как-либо, кроме как скептически. Читать и смотреть их я перестал, перейдя на независимые издания и новостные каналы в основном в кратком, документальном или видео-формате. После принятия новых законов уже изменилось не сильно.
— Избегаю чтения новостей. Остались только Шульман и Медуза, на большее не хватает.
— Я последние десять лет ежедневно читаю наши прекрасные оппозиционные медиа типа медузы и медиазоны (чуть поменьше). В последние годы добавились все наши прекрасные квир-медиа, я их тоже постоянно читаю. Не то что бы это хорошо влияет на состояние, но знание контекста и происходящего вокруг сколько-то помогает.
Повлияло ли принятие законов на ваше ментальное или физическое здоровье?
— Я чувствую усталость. Уже просто усталость. Ментально я ок, я справляюсь и становлюсь сильнее. Мне снятся кошмары, связанные с новостями. Снилось принятие закона о том, чтобы убивать квир-персон, снились убийства.
— Я свалилась в депрессивные эпизоды и обострение моего тревожно-депрессивного расстройства. Это сложный вопрос, чтобы его структурировано проговаривать, потому что состояние это было абсолютно не структурировано. В целом просто было очень плохо, я пыталась обращаться за психологической помощью несколько раз. Один раз в одну из наших квир помогающих организаций, а потом всё-таки дошла до психиатра, потому что ну не знаю, как так жить.
— Ударило, но мозг активно защищается, я продолжаю думать, что любовь победит, беспокоюсь, когда друзья рассказывают о своих страхах, волнениях.
Ходили ли вы на поддерживающие мероприятия (психологические группы поддержки, квир-ивенты, просто встречи с друзьями)?
— Меня очень поддержали наши с друзьями многочасовые «кухонные разговоры» и дискуссии, в которых обычно мы обсуждаем личное самочувствие, политику или какие-либо социальные темы. К тому же, очень помогла атмосфера нашего учебного заведения — понимание того, что большая часть людей здесь — понимающие или разделяющие твоё мнение, даже если ты с ними не общаешься или не знаком.
— Стало значительно тревожнее с конкретно квир-ивентами. Всегда есть некий страх недостаточной безопасности, хотя это вопрос того, что государство слишком сильно в это влезает и никто не предпринимает достаточные меры безопасности. Вдобавок тут играет [роль] моё тревожное расстройство. Мне сложно и страшно сейчас ходить на квир-ивенты — от гей-баров явных и гей-баров скрытных до групп поддержки, потому что объединение кажется небезопасным, но на это и был направлен закон об экстремизме нашей несуществующей организации. Окружение и социальные связи как всегда спасают. <…> мои группы поддержки — это партнёрикс.
— Да, ходил и сейчас хожу на онлайн-встречи, много беседуем с друзьями, все это очень помогает.
Как принятие законов повлияло на ваш взгляд на политику государства?
— Я просто скажу, что законы стали залезать к нам в частную жизнь, залезать к нам в кровати, в трусы, в наши тела. Так быть не должно.
— Если честно, никак. Я только сильнее убедились в бесчеловечности нашего государства. Меня больше разочаровали не сами действия государства, а реакция на них. Многие люди в моём окружении посчитали преследование квир-людей оправданным. Хотя я и понимаю, что бытовая квирфобия создана искусственно всё тем же государством.
— Однозначно негативно. Не знаю, что тут сказать. Я думаю, что все здравомыслящие люди понимают, что эти законы исключительно политически ориентированные, они не приносят никому никаких благ или новых возможностей, а только забирают те остатки человеческих прав, что и так были в недостатке у квир-людей. Для меня это недопустимо, и я искренне против подобных законов.
Поменялось ли то, как вы репрезентируете свою идентичность? Например, стали ли вы говорить о ней меньше/больше? Отказались ли вы от важной для вас символики или наоборот?
— Да. Я часто вру про свою личную жизнь или говорю «партнёр». Мне больно от этого. Я хочу хвастаться миру своими здоровыми и крутыми отношениями, но могут это делать только гетеро пары. От символики отказалась.
— Мне пришлось убрать видимую символику с рюкзака/одежды и поменять её на менее очевидные знаки, известные только в квир-комьюнити. Кто поймёт, тот поймёт. В целом, открыто стараюсь не упоминать свою идентичность, избегать «гендерных» форм слов (глаголы прошедшего времени, прилагательные и т.д.) ради своей безопасности.
— Я всё ещё транс фем небинарная персона с женским гендерным маркером и достаточно флюидной репрезентацией, всё-таки больше склоняющейся к феминной. [Сейчас] репрезентация стала более феминной и более интенсивной визуально. В плане собирания себя как одетого накрашенного тела. Мне неким образом так спокойно при том, что я не задумываюсь о пассе, я всё ещё небинарна и мне так комфортно, но в каком-то виде это даже ощущается более безопасно, потому что я идентифицируюсь другими как субъект небинарный. Но вообще нет, не повлияло.
Про вербальное проявление себя — я тоже стала более открытой в этом плане. Я свободно использую все местоимения, кроме приписанных мне при рождении. На улице в любом контексте с людьми странной комфортности. Не знаю почему. Для меня здесь всё ещё играет роль то, что даже люди, «традиционно» стереотипично мыслящие без какого-либо представления о квир-людях современного, а не стереотипично зажатого, всё ещё не агрессивно идеологизированы. И поэтому я сколько-то чувствую себя ок с этим. В том плане, что на меня не напишут донос. Достаточно свободно и интенсивно себя проявляю, хотя в какой-то степени ещё чувствую себя некомфортно <…>
— Я стал больше говорить о себе. раньше я скрывал свою ориентацию, а сейчас говорю открыто и с гордостью. я почистил мастерскую от символики, но в каждой сумке есть маленький брелочек.
Мы благодарим всех респонденток и респондентов, которые помогли нам в написании этого материала. Про все упомянутые в начале законы можно прочитать по ссылке (нужен VPN).
Также мы хотим поделиться памяткой по безопасности от фонда «Сфера». А если вам нужна юридическая или психологическая помощь, пишите в бот фонда.
Берегите себя и своих близких, не бойтесь обращаться за помощью, заботьтесь о своей безопасности и не сдавайтесь. Вы не одни, друзья. Обнимаем.
Авторка: даня б.
Редактор: Валера Ильинов
KOMI DAILY 