Неделю назад мы опубликовали первую часть текста Алексея Каменских о строгановской вотчине и колонизации Прикамья. Во второй части автор обращается, в том числе, к более ранней истории Коми края и показывает, как Москва выстраивала здесь иерархии власти и включала местные общины в колониальную систему.

---

В первой части мы увидели, как строгановская вотчина стала инструментом колонизации Урала и Прикамья: как «пустые земли» на деле оказывались заселёнными, почему коренные народы исчезали из источников и какую цену пришлось заплатить за экономический рывок. Однако история колонизации не сводилась к частной инициативе одной семьи. За ней стояла Москва — как арбитр, бенефициар и архитектор системы власти на фронтире.

Как мы уже писали, осенью этого года в Вашингтоне прошла ежегодная конференция ASEEES — крупнейший форум исследователей Восточной Европы и Евразии. Панель, на которой выступал Алексей Каменских, была посвящена тому, как на разных этапах — от Руси и Московского княжества до раннеимперского периода — выстраивались и осмыслялись иерархии власти. Во второй части Алексей Каменских переходит от кейса Строгановых к более широкому вопросу: как само Московское государство конструировало фронтирные иерархии, легитимировало власть одних и лишало статуса других. Специально для Komi Daily исследователь, на примере судьбы пермских князей и последующего включения Перми Вычегодской в колониальную систему, показывает, как работали механизмы санкции, подчинения и «переработки» местных элит и общин — и почему колонизованные народы нередко оказывались одновременно объектом политики центра и ресурсом его экспансии.

Пермские князья и московская санкция на власть

C XIII века обширные территории, простирающиеся от Великого Новгорода на восток до Урала и Зауралья и населённые народами, говорившими на финских, угорских и самодийских языках уральской языковой семьи, Новгород традиционно включал в число своих владений, «волостей». В действительности, власть Новгородской республики над этими огромными территориями была в значительной мере номинальной и проявлялась преимущественно в том, что время от времени отряды ушкуйников отправлялись туда собирать натуральный «налог» (ясак) пушниной, а иногда и серебром.

В 1379 году, по свидетельству Вычегодско-Вымской летописи, христианский миссионер Стефан Пермский в одиночку отправляется с проповедью на земли Перми Вычегодской и Перми Великой, основывая через несколько лет епископскую кафедру в городке Вымь. Идёт он из Великого Устюга, основанного в начале XIII века ростовскими князьями, которые также хотели распространить своё влияние на эти территории. 

В XIV веке в борьбу за влияние над Пермью Вычегодской и простирающейся к востоку от неё Пермью Великой включается Московское княжество. 

Святой Стефан Пермский закончил свою жизнь в Москве и был погребён в соборе Спаса на Бору в московском кремле — и Москва затем активно использовала этот факт как своего рода «символический капитал».

А в июле 1451 года, по окончании войны за московский престол со своим кузеном Дмитрием Шемякой (которого, что важно, поддерживал Великий Новгород), московский князь Василий II (Василий Тёмный) назначает своими наместниками в Перми Вычегодской (или Перми Старой, со столицей в Выми) и Перми Великой (со столицей в Чердыни) трёх представителей местной аристократии из народа коми: князя Ермолая и двух его сыновей — князей Василия и Михаила. Князья принимают крещение в Выми, получают христианские имена, после чего Ермолай и Василий Ермолаевич остаются княжить в Перми Вычегодской, а Михаил Ермолаевич отправляется дальше на восток — в Чердынь.

Существует обстоятельное исследование пермского историка Павла Корчагина, которое подводит итоги этой более чем столетней дискуссии. Корчагин анализирует аргументы сторон и достаточно убедительно показывает, что речь идёт всё же о неких коми князьях — представителях местной аристократии, которых Василий Тёмный лишь наделяет дополнительной «московской санкцией» на княжение. Это, безусловно, давало им дополнительные преимущества как самостоятельным политическим игрокам в регионе: повышало статус в региональной иерархии, позволяло дистанцироваться от Новгорода.

Следует отметить, что весь этот гигантский регион — и Пермь Вычегодская, и Пермь Великая, и даже Югра за Уралом — начиная ещё с конца XIII века, считался новгородской вотчиной. Этот статус Перми и Югры неизменно отражался во всех грамотах, заключаемых Новгородом с великими князьями — сначала владимирскими, затем тверскими, а потом и московскими. 

И вот московская санкция 1450 года даёт пермским князьям возможность поднять свой ранг в этой фронтирной иерархии: теперь они не просто какие-то «непонятно кто», а князья, признанные Москвой. 

Михаил Ермолаевич, в свою очередь, отправляется в Чердынь, на Пермь Великую. Тот факт, что летопись не сообщает о военных конфликтах при вокняжении Михаила, подтверждает теорию, что он просто возвращается туда, где княжил и прежде. Московская санкция не делает его князем, а лишь укрепляет его в существующем политическом достоинстве.

Москва, Югра и падение Перми Великой

Через 15 лет, в 1465 году, организуется поход московских войск на Югру, отправленный по приказу Москвы из Великого Устюга. В этом походе принимает участие Василий Ермолаевич, князь Перми Вычегодской. Он выступает вместе с устюжскими войсками, захватывает двоих тамошних князей, которых отправляют в Москву. Однако из плена они возвращаются обратно на Югру уже в качестве московских наместников. Эта модель, при которой местная аристократия приводится к присяге и используется Москвой для управления территорией, впоследствии будет применена и по отношению к самим пермским князьям. 

Итак, по приказу московского князя устюжско-вычегодское войско захватывает в плен двух представителей местной элиты (в данном случае, мансийской); вместе с трофеями и другими пленными их привозят в Москву; после чего они получают от московского князя «санкцию» на власть над их собственными землями и отправляются обратно в качестве вассалов Москвы, обязанных выплачивать установленную дань. 

Заметим, что московские князья могли знать о существовании подобной политической практики в Византии, где она ещё с VIII века применялась к представителям политических элит на Южном Кавказе и Балканах (когда захваченный в бою болгарский или картвельский политический лидер возвращался из плена на родину имперским чиновником с титулом strategos или patrikios); они наверняка знали о ней на примере собственных предков, получавших подобную «санкцию» на управление собственными землями после плена в Орде. Однако, насколько можно судить, именно Иван III стал первым московским князем, применившим подобную «процедуру» в собственной политике.

В 1471 году войска Ивана III в битве при Шелони одерживают победу над новгородцами. Новгородско-московская война 1471 года, приведшая к уничтожению Новгородской республики и подчинению её Москве, завершилась, тем не менее, заключением мирного договора (так называемый «Коростынский мир», 11 августа), сохранявшим за Новгородом видимость независимости. В частности, в этом договоре, как и во всех прежних, которые заключал Новгород с великими князьями, Пермь и Югра называются в числе новгородских «волостей». 

Однако когда, по сообщению Вычегодско-Вымской летописи, в том же году Москвой организуется военный поход на Казанское ханство, Иван III приказывает присоединиться к этому походу и «чердынцам», то есть войску Перми Великой. Пермский князь Михаил Ермолаевич не решается присоединиться к военной кампании против одной из «сверхдержав» региона — к тому же, географически намного более близкой к Перми, чем далёкая Москва.

Следующим логичным шагом можно было ожидать поход Казанского хана на Пермь Великую, но события развивались по-другому. Уже в следующем, 1472 году, великий князь Иван III приказывает устюжскому воеводе Фёдору Пёстрому идти походом на Пермь Великую. Тот собирает ополчение со всего региона, бывшего новгородского владения, где у всех имелись давние счёты и претензии друг к другу. Это устюжско-московское войско наносит поражение городам, городкам и крепостям: они громят Чердынь и Покчу, а также уничтожают языческое святилище на Искоре.

После разгрома Михаила Ермолаевича и пермских воевод отправляют вместе с трофеями и пленными в Москву. В том же 1472 году Михаил Ермолаевич возвращается в Чердынь, на Пермь Великую, уже в качестве московского наместника. 

Потомки Михаила Ермолаевича продолжают оставаться московскими наместниками Перми Великой вплоть до 1505 года, когда новый московский государь Василий III «разгневан бысть и свел» с наместничества Перми Великой остатки династии пермских князей. С тех пор Пермь утратила даже видимость своей независимости и управлялась наместниками, присылавшимися непосредственно из Москвы.

Коми край в колониальной системе Москвы

Существуют разные механизмы включения новых территорий и народов в систему государства — фискальный механизм, ясак и так далее. В этом, конечно, лучше разбираются историки. Что касается ясачного права, лучший специалист здесь — челябинский исследователь Гаяз Самигулов. Он уже лет пятнадцать очень плотно занимается вотчинным правом и ясаком. Он берёт, правда, более южный регион — тюркские народы Южного Урала и Западной Сибири: разные группы башкир, мишарей, татар, кипчаков и так далее. Самигулов показывает эволюцию натурального налога и что ясак в XVI и начале XVIII века — это очень разные практики.

Ясачное право — это совокупность норм, практик и административных механизмов, с помощью которых в Московском государстве, а затем в Российской империи регулировались обложение, сбор и правовой статус ясака — натурального налога, взимавшегося прежде всего с коренных народов Севера, Урала и Сибири.

Есть и другой сложный вопрос. Известно, что население Коми края активно участвовало в освоении Сибири в XVI-XVIII веках. Колонизованные народы оказываются «топливом» колониальной машины, включаются в систему. Но можно ли считать их колонизаторами и как именно они включены в государственную иерархию? Кто его знает, как это измерить? Это очень хороший вопрос. Ещё в советской исторической литературе говорилось о массовом уходе коми «за Камень» из-за фискального давления, поборов, тяжёлой экономической ситуации, климатических катастроф и голода. Понятно, что к этим источникам нужно относиться критически — «делить на неизвестную сумму», — но они фиксируют реальные процессы: люди уходят в Сибирь в поисках свободы и возможности выжить. 

В современных деколониальных дискуссиях действительно часто поднимается вопрос о том, как крупные коренные народы участвуют в ущемлении прав малочисленных народов, будучи частью той же колониальной системы. И здесь, наверное, правильнее задавать вопросы именно к системе, а не к отдельным народам.

Очевидно, что по мере расширения своих границ и утверждения власти внутри них, Московское царство, а затем и империя, стремилась использовать все приобретённые ресурсы, включая людей. 

В условиях утверждения власти московского государства на землях Урала и Зауралья в XVII — начале XVIII вв. существенным трансформациям подвергается структура традиционных территориальных, родовых и племенных групп финно-угорского и тюркоязычного населения региона: при помощи правовых, экономических и политических механизмов эти группы к началу XVIII столетия превращаются в квази-сословия. Наиболее точно и детально этот процесс прослежен в многочисленных публикациях уже упомянутого Гаяза Самигулова .

Исследователь показывает, что практика выплаты ясака как основного вида государственной подати была более или менее привычна для коренного населения Урала и Зауралья — охотников, рыбаков и скотоводов, долгое время принадлежавших к группам, которые до того, как подпасть под власть Москвы, либо находились в орбите влияния либо являлись подданными того или иного из государств, возникших после распада Золотой Орды.

Цель состояла в том, чтобы встроить локальное население в ту категориальную структуру, которая соответствует правовой, экономической и политической модели, утверждаемой из Москвы. Этот процесс происходит не одномоментно, а на протяжении нескольких столетий, начиная с конца XVI века и продолжаясь, по крайней мере, до первой половины XVIII века.

Вместе с тем, в XVII и XVIII столетиях представителям государственной власти на Урале и в Зауралье нередко приходилось выступать судьями по делам, связанным с нарушениями вотчинного права башкир, манси и хантов со стороны русских крестьян-колонистов, воспринимавших лесные охотничьи угодья или пастбища как «ничейную», «пустующую» землю. С превращением Урала в один из главных промышленных центров империи в начале XVIII века положение групп коренного населения становится ещё более уязвимым.

---

История Коми края показывает, что колонизация не была одномоментным актом завоевания, а представляла собой длительный процесс перестройки власти, статусов и социальных связей. Москва не только подчиняла территории силой, но и системно перерабатывала местные элиты и общины, включая их в собственную иерархию через санкции, налоги и административные практики. В этой системе коми оказывались одновременно объектом колониальной политики и её ресурсом — частью механизма расширения и закрепления имперской власти.