Икуру Куваджима — японский фотограф и художник, много лет работающий в Восточной Европе, Центральной Азии и на постсоветском пространстве. Он начинал как фотожурналист, сотрудничал с международными медиа, а затем всё больше обращался к художественным и документальным проектам, исследующим периферию, социальные трансформации и жизнь вне больших центров. 

Фотограф сочетает в своей работе документальную достоверность и художественную рефлексию. Его проекты часто концентрируются на пересечениях культур, социальных трансформациях и живых человеческих историях, будь то народы Севера, пост-советское пространство или отдалённые от центра сообщества. Особое место в его практике занимают работы, связанные с Республикой Коми — проекты о коренных народах, интернатах для детей оленеводов и повседневности удалённых поселений.

Мы поговорили с фотографом о его работе, жизни и опыте общения с людьми в Коми.

---

От журналистики к искусству

Как ты решил стать фотографом? Как пришел в эту профессию?

Я довольно поздно начал снимать. Я родился и вырос в Японии, но после школы уехал учиться в США — хотел стать журналистом. Когда туда приехал, я ещё плохо говорил по-английски, мне не хватало языка, чтобы работать репортёром в США. Тогда я хотел остаться в США после университета, поэтому и начал снимать. Получилось хорошо, мне понравилось это занятие. В общем, я начал как фотожурналист, прошёл стажировку в США. А потом уехал, стал фрилансером, работал как фотожурналист. Ну и коммерческие работы у меня тоже были.

Со временем я начал экспериментировать: стал делать более художественные работы, начал вкладывать в репортаж новые приёмы, выстраивать сцены, ставить фон, цвет, использовать концептуальный подход. Я начал больше читать об искусстве, начал делать панорамные фото, снимать на плёнку, создавать коллажи, использовать 3D-технологию, печатать на объектах. И так у меня понемногу менялся стиль.

А что ты мог бы назвать своей первой удачей в профессии?

Наверное, когда я первый раз взял фотоаппарат и снял что-то для студенческой газеты. У меня хорошо получилось, меня похвалили, и я подумал, что можно продолжить. Потом были разные серии фотографий, которые мне давали какой-то толчок. Например, у меня есть серия «Тропинка» про афганско-таджикистанскую границу. Это про тропы в Афганистане, которые видны с территории Таджикистана. Я снимал как раз с таджикской стороны и старался делать это как концептуальную работу. 

Ещё одна художественная серия называется «Я, Обломов», где я тоже выстраивал определённую концепцию. Это уже было не совсем про эстетику, скорее что-то на уровне идеи, высказывания.

Я помню эту серию. Когда я смотрела эти фото, то думала, что мне нравится твоё чувство юмора и то, как ты воспринимаешь русскую литературу. А как тебя вообще в Россию занесло?

В 2007 году я переехал в Румынию. В это время в США уже начался кризис в журналистике, стало очень трудно найти работу. В 2008 году я поехал в Украину, в Донецк. Как ты понимаешь, это были совсем другие времена. Там я жил три месяца, учил русский язык. Потом жил в Днепропетровской области, в Крыму, в Киеве, ездил по стране, делал фото.

Потом я поехал снимать в Кыргызстан, занимался репортажной съёмкой, тогда там было много внутренних конфликтов. А потом перебрался в Казахстан. Проблем с языком у меня не было потому, что и там, и там в то время многие говорили по-русски. Я прожил там два с половиной года, работая как независимый фотожурналист и сотрудничая с международными изданиями, которые хотели фото оттуда. Там не было тогда большой конкуренции, а я говорил по-русски и по-английски, что было преимуществом. К тому же были частные заказы на фото. В общем, жил я там неплохо, начал заниматься художественной фотографией. И тут у меня квартиру обокрали. К тому же возникла проблема с видом на жительство. Я её, конечно, решил, но миграционные службы всё время угрожали выгнать меня из страны.  

Видимо, не очень им нравились независимые журналисты.

Мне кажется, угрозы со стороны миграционной службы не были связаны с моей деятельностью как журналиста или фотожурналиста. Просто они были коррумпированные, наглые и денег хотели. И как раз у меня появилась возможность поступить в университет в Казани, начать всё заново. Мне хотелось спокойно заниматься своими художественными и документальными проектами. Так я и перебрался в Россию в 2013 году. 

И на какое направление ты поступил?

На журналистику. Тогда я не мог работать фотографом официально из-за своего студенческого статуса. Я, как и до этого, снимал от случая к случаю. Думаю, большинство фрилансеров так и работают. Я делал документальные серии фото и потом какие-то из них продавал. Но мне не очень интересно зарабатывать большие деньги или делать карьеру. Меня тогда больше занимали разные художественные эксперименты, инсталляции, это самое интересное. Я пытался соединять в фотографии художественное и документальное. Иногда этим можно даже зарабатывать, но у меня есть разные навыки, так что я подрабатывал переводчиком, фиксером. 

В 2016 году перебрался в Москву, где больше занимался художественными работами. 

Коми, ненцы и север как пространство опыта

А как тебя занесло в Республику Коми?

Ещё в феврале 2014 года мы с друзьями поехали в Воркуту, хотели что-нибудь поснимать. Тогда я очень заинтересовался интернатом для детей ненцев-оленеводов. Но на съёмку требовалось специальное разрешение. Потом мне удалось связаться с журналистами из издания «7х7», они обратились в министерство образования республики и помогли получить этот документ. 

А как ты общался с детьми во время съёмок?

Дети поначалу стеснялись. Потом к ним подошла учительница – а учителя у них были, видимо, русские, не из ненцев – и сказала: «Вот приехал человек, он похож на вас». Дети ответили, что нет, что я немного отличаюсь. Потом они немного привыкли ко мне. Не знаю, как они меня воспринимали, но они смеялись. Не все любили фотографироваться, поэтому надо было просить. Я ходил к ним несколько дней подряд, и они меня хорошо принимали. 

Однажды я хотел сделать видео и попросил их спеть, какие-нибудь ненецкие песни. Они стали петь очень тихо, но я расслышал, что они поют «Христос, Христос…». Это меня очень удивило. Оказалось, что они были крещены, кажется, были кем-то вроде баптистов. Удивительное дело! И это отдельная тема для исследования. Ещё в 90-е годы сюда приехала какая-то женщина, американка. Она была баптисткой и подружилась с ненцами. Через неё многие из ненцев крестились, стали баптистами. Тут, с одной стороны, можно говорить про разные слои колонизации — советские, русские и даже американские. Но с другой стороны, мне сказали, что крестившиеся ненцы бросили пить. Была ведь и другая проблема — их спаивали. А тут приехали миссионеры и что-то поправили в этом вопросе, и люди, которые могли погибнуть от пьянства, выжили. 

Я сейчас живу в канадской провинции Квебек и несколько лет назад тут был громкий скандал, связанный с интернатами для детей автохтонов: нашли целые кладбища, где были захоронены ученики, которые массово погибали от болезней и плохих условий в начале ХХ века. Сейчас здесь плохо относятся к идее интернатов и к тому, что детей забирают из семьи, пытаются ассимилировать, лишать родного языка и культуры. А что ты думаешь о российских интернатах? 

В своей работе я не пытался кого-то устыдить или, наоборот, одобрить. Мне важно было осознать, что происходит. С одной стороны, детям оленеводов дают образование, приобщают к такой жизни, более комфортной что ли. А с другой стороны, это, конечно, может привести к утрате традиционного образа жизни. Я был там всего несколько дней и, конечно, не успел за это время понять, что именно у них происходит с языком.

Для меня нет простого ответа. Я знаю, что кто-то из них после учёбы возвращается в тундру, а кто-то продолжает учиться. Это возможность выбора. Я к тому, что есть разные слои реальности: что-то хорошо, что-то плохо, но всё это так переплетено, что тут непросто разобраться. Нельзя сказать, что интернат – это однозначно хорошо или однозначно плохо. И корни проблемы не в интернате, а в государстве, в том, как оно всё устраивает. 

С начала войны с Украиной стали появляться статьи, где упоминались коренные народы, в том числе и ненцы. Например, в одном материале говорилось, что они идут на войну, потому что охотники, не боятся убивать, и что для них жизни человека и животного равноценны. Мы даже делали разбор такой статьи. Какими тебе показались ненцы? Неужели они…

…такие кровожадные? Люди, которые живут на природе, может, как-то иначе смотрят на жизнь, но я не настолько хорошо знаю ненцев, чтобы как-то про это говорить. Когда началась война, я видел фото, где какие-то представители коренных народов, не помню точно, кто именно, рисовали Z на оленях. Я думал: это просто ужас, блин, как же так? Мне кажется, это какая-то частная инициатива, но это всё равно меня очень шокировало. И я не могу больше сказать, что в российских интернатах для детей оленеводов есть и положительная, и отрицательная стороны. Всё как будто стало плохо после этого. Конечно, там есть разные люди, у которых разные взгляды. Но если национальность и играет какую-то роль, то это скорее потому, что в России она часто связана с социальным статусом. 

Ты имеешь в виду более тяжёлые жизненные условия?

Ну да, коренные народы часто живут в регионах, которые беднее. У многих людей нет денег, мало информации, поэтому и едут на войну, чтобы зарабатывать, или хотят какой-то славы, бывает по-разному. Мне кажется, иногда люди ищут выход из какой-то безвыходной ситуации. Я бывал в разных регионах России, где много этнических групп, слышал и читал о таких историях. Правда, не путешествовал восточнее Красноярска и на Северном Кавказе не был. 

Расскажи про свою поездку в Троицко-Печорский район Коми.

Осенью 2016 года я вернулся в Коми, чтобы съездить в Троицко-Печорский район. Мне очень интересен был народ коми, хотел посмотреть, как живут люди вдалеке от крупных городов. Меня поразило тогда, что в Якше была новая школа, а там интернет и wi-fi. Затем мы отправились по реке на лодке в деревню Еремеево. Там не далеко до Маньпупунёр, потому что это уже ближе к горам.

Да, Приполярный Урал.

Там очень красивые места. 

У тебя на фото оттуда есть местные жители в национальных костюмах.

Да, охотники. Я тогда искал яркие примеры того, как выглядят люди, но сейчас, может быть, всё изменилось, всё-таки десять лет прошло. 

Приуралье меня привлекало, потому что я всегда интересуюсь малоизвестными местами. Смотришь на карту Коми и видишь, что есть Воркута, есть Сыктывкар, а между ними огромные территории. И мне было очень интересно, что там.

А почему ты выбрал Якшу? Тебе кто-то рассказал, что там есть лосеферма?

Ну конечно, лоси — это тоже интересно. Но есть ведь и реки, вдоль которых живут люди, есть своя культура. Наверное, у меня тоже какой-то колониальный взгляд, потому что поездка туда для меня была каким-то приключением. Мне было интересно узнать, как люди сохраняют традиционный образ жизни.

До того, как поехать в Коми, я жил в Казани и часто ездил в соседнюю Республику Марий Эл, исследовал традиционную культуру там. А ещё раньше была Центральная Азия. Коми или марийцы почти неизвестны в Японии, не очень известны в Европе. Даже в России о них мало что знают. Мне хотелось описать местность, образ жизни людей. Во времена СССР многое было уничтожено, но после распада Советского Союза во многих регионах началась волна возрождения культуры. Но, с другой стороны, экономически было очень трудно. А потом, с 2000-х, стало легче, но возобновилась постепенная русификация. Мне кажется, есть такая тенденция, я наблюдал это как раз в таких регионах, как Марий Эл, Коми или Удмуртия. Хотя в Татарстане всё иначе и, наверное, на Кавказе тоже. Но про кавказские регионы мне трудно судить, я там не был. 

Что именно там в Якше на тебя произвело впечатление, может быть, удивило?

Конечно, прошло много времени, и я не так много времени там провёл. Но мне в России вообще очень нравятся финно-угорские регионы. Это мне очень близко. Я провел много времени в Марий Эл, в Удмуртии, делал там разные проекты. И люди там спокойные, дружелюбные. Даже внешне иногда я как будто не сильно отличаюсь. Я чувствую себя не совсем чужим именно в таких местах. Люди очень тепло меня всегда принимали, в том числе и в Коми. Я помню осень в Еремеево. Там было такое ощущение, воздух, сама атмосфера, что-то такое, что трогало моё сердце.

Война, эмиграция и японские анархисты

А почему ты уехал из России?

Из-за войны. Это было в 2022-м году. Сначала было это страшное выступление Путина, и тогда я понял, что что-то не так. И потом 24 февраля, самый ужасный день. Я не сразу смог выехать.

Наверное из-за ковидных ограничений? Помнишь, была такая штука?

Я провёл ещё две недели в России после начала войны. Было тяжело, в Москве почти ничего не происходило, и это было возмутительно. Хотя какие-то протесты всё же были, моих друзей задержали, но не было никакого крупного антивоенного движения. Я не понимал, что делать. Думал, может быть, стоит вернуться к журналистике. Но к тому времени я из журналиста превратился в художника, издания, с которыми я работал, про меня забыли.

Куда ты уехал?

Сначала в Сербию, потому что это была единственная европейская страна, куда можно было лететь прямым рейсом. И у меня была вакцинация «Спутником», который почти во всех странах Европы не был признан. Я просто понимал, что в России делать нечего, если ты не готов быть арестованным и сесть лет на 15. У меня была идея поехать в Украину. Я начал учить украинский после того, как уехал из России. Это была моя собственная деколониальная практика, и  за несколько месяцев я научился неплохо общаться на украинском языке. Но въехать в страну было сложно после стольких лет жизни в России. Я сделал прививки в Сербии и ждал где-то месяц. Потом поехал в Литву. До Украины я добрался в сентябре. Сначала я поехал в резиденцию для художников под Киевом, где встретился со старыми друзьями и познакомился с новыми людьми, в том числе во Львове. Довольно быстро стало понятно, что в Украине и без меня хватает своих художников, и я решил вернуться к журналистике. Я предложил статью крупному японскому изданию: материал был почти принят, но в итоге редакция попросила меня написать о «Медузе» и других оппозиционных российских СМИ в Латвии. Я как раз собирался туда поехать и опубликовал статью на эту тему.

В 2023 и 2024 годах я вновь работал в Украине — уже как переводчик и фиксер для японской режиссёрки, снимавшей фильм о животных во время войны. Фильм вышел в Японии в 2025 году и стал частью сбора средств в поддержку Украины. В общей сложности я провёл около двух месяцев в Украине.

А сейчас ты во Франции, в Бордо. Что ты там делаешь?

Продолжаю заниматься искусством, для меня это важно. И кроме того учусь, это даёт возможность получить студенческую визу. С начала войны прошло почти четыре года. Я мотался в основном по Восточной Европе, в том числе в странах, где по-русски говорят более-менее. Но понял, что там я не найду своё место. Во Франции учёба почти бесплатная, как и в Германии. Но самое важное — я нашел один художественный проект, которым давно хотел заниматься. Это про двух японских анархистов, которые жили в Дордоне, это где-то три часа от Бордо. Там есть такое маленькое поселение средневековое, где два японских анархиста жили у французских. Эти французские анархисты дружили с Петром Кропоткиным и даже удочерили его внучку. А японские анархисты были с экологическим уклоном, так скажем. Это было в начале ХХ века, и они прожили там примерно около четырёх лет. Пребывание на юге Франции оказало большое влияние на них. Потом они повернулись в Японию и занялись фермерством. 

Мне кажется, многие французы не знают об этом, они как будто не очень интересуются историей. Но я давно хотел этим заняться. Тем более, что один из этих японских анархистов был лучшим другом моего прадеда. В общем, я поехал и договорился с хозяйкой этого места, где жили анархисты. Она сказала: «Возвращайся». Так что я смогу начать там свой новый проект.

Беседовала Елена Соловьёва