«Доктор Мартынов приводит случай, когда у одной печорской женщины были две шевы, – одна имела человеческий вид, вид мужчины, а другая была просто ”вороной”. Когда ее сознание настраивалось сообразно природе первого существа, женщина чувствовала себя как бы мужчиной, ”наряжалась в мужской костюм, надевала шапку и отправлялась под окна тех домов, где собирались девушки, а когда она была ‘вороной’, садилась среди улицы в лужу или на снег, хлопала руками и каркала как ворона”». Так коми учёный-фольклорист Алексей Сидоров в своей работе «Знахарство, колдовство и порча у народа коми» описывал явление, которое в традиционной культуре называли «шева» – зловредный дух, способный говорить голосом человека и менять его поведение. Но рассказы о шеве – это не только страшные или забавные истории про «нечисть»: через них общество проговаривало болезни, запреты, неравенство и скрытый конфликт вокруг женских ролей и контроля над телом.

---

Что такое шева?

Если коротко, шева – это дух, который «поселяется» в теле человека и время от времени замещает его личность или сосуществует с ней. В европейской традиции мы бы назвали это одержимостью, кликушеством или «вселением», в массовой культуре вспомнили бы «Изгоняющего дьявола» или медиумов спиритических салонов. Но коми сюжет устроен иначе – он куда более «телесный» и бытовой: шева не бесплотна, она материальна, её можно «вырастить» и даже передать другому.

С этимологией тоже всё непросто. В конце XIX века историк и этнограф Георгий Лыткин предполагал, что слово «шева» состоит из двух частей: «шы», то есть звук, и «ва», вода. В итоге у него получалось, что шева — это звук воды. Уже упомянутый нами фольклорист Алексей Сидоров был не согласен с этой трактовкой. Он выводил слово из понятия «ševkńitny», что значит «отмахнуться рукой», и для Сидорова это жест, связанный с колдовством или защитой от него. Согласно более поздней трактовке, слово «шева» происходит от прапермского «šóụa» и означает нечто с голосом, звуком, сообщением. И это совпадает с главным: шева проявляет себя через речь, через «чужой» голос в человеке.

Как она выглядит и как попадает в тело

Сидоров фиксирует сразу несколько «обликов» шевы у разных групп коми. По удорским рассказам шева могла быть ящерицей, которая заползает в человека, заснувшего на земле. Чтобы проникнуть незаметно, она превращается в волосинку, соринку, червячка, бабочку, узелок ниток, маленькое насекомое – и уже внутри начинает «расти». Самые пугающие детали – про то, что она питается «наиболее вкусными тканями», а особым лакомством считается глазной белок. У пермских коми она «дорастает» до размера сапожной колодки; у ижемцев может быть «как чёрная кошка».

«Как бы то ни было, шева чаще имеет вид маленького животного, червячка, бабочки, чаще ящерицы, жука и т. п., эти червячки хранятся обыкновенно где-либо в голбце, в хлеву, а то и вне дома, в бураках или в берестяных корзиночках».

Шеву считали причиной самых разных болезней, в том числе психических. Типичный «симптом» – припадки, несвойственные поступки и разговоры, ощущение, что в человеке появился второй говорящий.

Как ни странно, «говорящая шева» могла быть не только угрозой, но и ресурсом. Если женщину знали как одержимую, к ней приходили «поговорить с тем, кто внутри»: спрашивали о пропавшей скотине, утерянных вещах, будущем. Особенно часто такие практики оживали в периоды общей тревоги. Так, по свидетельствам фольклористов, во время Великой Отечественной войны в коми деревнях какая-нибудь из женщин намеренно «подселяла» себе шеву. Во время припадка от сидевшего в ней духа остальные узнавали новости с фронта. Шеву также спрашивали о судьбе родных, от которых давно нет вестей. 

Домашняя магия: как «сделать» шеву

Одна из самых характерных черт шевы в том, что это не просто дух, а «живой сор», который можно изготовить. Для этого, по записям, не обязательно быть великим колдуном. Шеву, как считалось, можно было «собрать» из вещей, которые есть в каждом доме: из сора, выметенного из углов, пепла, осыпавшихся иголок старой печной метлы и сердцевин черёмухи. В некоторых рассказах к этой смеси добавляли порошок из сушёной ящерицы. Всё складывали в берестяной коробок — шева-чуман — и убирали подальше от глаз, в тёмное место вроде подполья или хлева.

С этого момента, по логике поверий, жизнь хозяина «связана» с коробком: если кто-то сожжёт шева-чуман, может погибнуть и создатель.

Шеву нужно «кормить» и постоянно занимать работой. Её можно и передать – незаметно подбросить на перекрёстке, у ухаба, где человек спотыкается и ругается (ругается – значит «снял защиту»), или через совместную еду, посуду или баню. В источниках говорится даже, что шева способна «уехать» далеко, прицепившись к полозьям саней.

На этом фоне советы «как не обзавестись шевой» походят на правила бытовой гигиены: умывание по утрам, осторожность с чужой посудой, контроль языка и запрет на ругань.

Вот как это описывается у Сидорова:

«Если коми увидят у кого-либо во рту волосинку, попавшую вместе с хлебом, то обязательно предупреждают об этом и друг другу помогают вытаскивать ее изо рта, предполагая в ней шеву. На улице не возьмут в рот хлеба, не сдунув предварительно приставших к нему волосинок; ни один коми не начинает пить, не дунув предварительно на питьё».

Ящерица, шева и «тёмные» божества

Есть ещё один важный мотив: «говорящая шева» связывается с головой ящерицы. Сидоров упоминает, что колдун мог «перевязать ей язык» конским волосом, если хотел подбросить шеву и навредить, но не хотел, чтобы она назвала имя создателя.

Здесь возникает ассоциация: ящерица как пограничный, «хтонический» образ. Можно вспомнить пермский звериный стиль, где много изображений богинь, стоящих на ящерах или других животных, олицетворявших нижний мир. Литературовед и писатель Каллистрат Жаков предполагал, что ящерица могла относиться к «сонму тёмных божеств». Это напрямую выводит нас к тому, что шева – не просто «болезнь» и не просто «дух», а фигура на границе: между телом и голосом, между нормой и нарушением, между «своим» и «чужим» внутри человека.

«Вообще считается, что шевы на улице имеются и таком же количестве, сколько там летает комаров. Шева, предназначенная кому-либо, принуждена ждать удобного времени, часто целыми годами, так как менять свое местоположение произвольно ей нельзя, за исключением тех случаев, когда она пускается на далекое расстояние. В человека шева может попасть, по мнению некоторых, только на близком расстоянии и только в тот момент, когда у человека бывает открыт рот».

Поскольку шева «вынесена наружу» в виде шева-чумана, появляется логика, похожая на сказочную: как у Кощея смерть спрятана отдельно, так и тут «уязвимость» колдуна – в его коробке. Сидоров приводит историю, где муж нашёл у жены шева-чуман и бросил в печь – после чего жена умерла. И сам исследователь осторожно замечает: общие представления о колдовстве позволяли рассказчику описать свою роль «безобиднее», чем она могла быть на самом деле.

Эта деталь важна: истории о шеве – не музейная «мистика», а живой механизм объяснения, кто виноват, что делать, где границы допустимого насилия и как оправдываются поступки внутри общины.

Почему шева «чаще выбирала женщин»?

В традиционных представлениях о шеве есть отчётливый гендерный перекос. Женщины могли жить с шевой годами, а мужчина, получив её, будто бы «сгорал» за месяцы. В ключевых точках женской жизни – брак, беременность – риск «одержимости» возрастал. Это выглядит как мифологическое описание социального давления: именно женское тело и женское поведение были зоной постоянного контроля.

Сидоров приводит в пример случай, когда женщина постоянно раздражается и срывается, а облегчение получает, когда начинает вести себя как мужчина. Он же отмечает случаи травестизма: одержимые шевой женщины называли себя мужскими именами, одевались по-мужски, курили, пили, сквернословили, отказывались от «женских» обязанностей.

«Так в той же Визинге имеется женщина, которая не может делать той работы, которая считается чисто женской, например, стряпать хлеб, нянчиться с детьми и так далее. В таких случаях она приходит в раздражение и ей приходится бросать работу. Некоторое удовлетворение получает она, когда закуривает. При всем этом она, ”как мужчина”, приходит в дикое буйство, сквернословит, избивает детей и тому подобное, требуя при этом для себя красную рубаху и лакированные сапоги».

В интерпретации Сидорова это связано с тяжёлыми условиями жизни: в охотничьих районах мужчины надолго уходили на промысел, и на женщин ложилась основная нагрузка по дому и хозяйству – вплоть до работы с лошадьми. Праздники мужчины могли проводить в пьянстве и безделье, пока женщины на следующий день ехали за дровами и сеном за десятки вёрст.

И тогда шева оказывается удобной «маской» и одновременно каналом речи: это не я сказала, это она во мне. Так проговаривается то, что нельзя проговаривать прямо: злость, усталость, желание поступать иначе, отказ от предписанной роли.

Но у этой свободы есть обратная сторона: шева могла разрушать жизнь носительницы. Сидоров фиксирует истории, где «внутренние персонажи» требуют алкоголя и доводят себя до разорения; где несколько шев живут в одном человеке, и каждая тянет в свою сторону.

«У одной женщины в деревне Лопидин, по Локчиму, были получены от одного человека две шевы. Одна называла себя Катериной, а другой величал себя Иваном. ”Иван”, когда женщина выступала от его имени, всё время вел себя непристойно, сквернословил, угрожал, требовал себе вина, а ”Катерина” имела пристрастие к конопляным семенам. ”Она” так жадно набрасывалась на эти семена, что горстями бросала их в рот. У другой женщины в Визинге, долгое время служившей в богатых домах в прислугах, особенное пристрастие имела шева к более изысканным сортам вина: она требовала ”коньяк”, ”тенериф” и больше ничем не удовлетворялась. Благодаря требовательному ”Ивану”, лопидинская женщина пропила все свое имущество».

Можно ли избавиться от шевы?

В народных представлениях – почти нет: шева остаётся в человеке до смерти и потом переселяется в другого. Традиционная медицина считалась малоэффективной и чаще облегчала состояние в приступах. Встречаются способы «зафиксировать» шеву, например, обводят углём сучок на стене и больное место, приговаривая, чтобы «на одном месте гнила» и не блуждала по телу. Есть рассказы про попытки изгнания в церкви, с тщательно описанным белым «покойницким» костюмом без узлов и особыми правилами шитья.

Иногда шева будто бы «выходит» вместе со рвотой или «выпадает» из уха или рта – шмелём, червячком, яйцом, «пол-ящерицей». И подчёркивается, что она неуязвима для ножа, попытаешься проткнуть её – только звякает.

«Первое время еще бывает надежда ”выгонять ее” какими-нибудь сильнодействующими веществами, вызывающими рвоту, поят в таких случаях, кроме отваров от вышеупомянутых трав, табачной водой, щелоком, олифой, костяным дёгтем. Для мужчины деготь добывается от костей быка, а для женщины — от костей коровы».

Если же шева «ещё не успела укорениться», от неё, по поверьям, могли избавляться с помощью младенца и сильного знахаря: шева пугается невинного младенца, выскакивает из тела, её ловят и сжигают. В другой версии нужен старик, который стегает одержимую ольховым прутом (лов пу – «дерево с душой», краснеющее на срезе как кровь), и после этого из человека «выходят твари», а он становится чистым. Сегодня это читается как смесь обряда и насилия, и как ещё один способ «вернуть в норму» того, кто её нарушил.

Зачем всё это обществу?

Истории о шеве – не просто рассказы про нечисть. Это язык, на котором раньше общество говорило о сложных проблемах. С одной стороны, были вещи, которые сложно понять и объяснить, с другой – вещи, для которых не всегда находились прямые слова: болезни, психические состояния, страхи, неравенство, скрытые конфликты вокруг труда и контроля.

Шева – одновременно и угроза, и объяснение, и механизм социальной регуляции, и форма «разрешённого» отклонения. Тебя задолбали тяготы и запреты? У тебя есть легальный способ всё это бросить, нарушить нормы общества, и никто тебя не осудит. 

Здесь можно найти много параллелей. Например, в Древней Греции в некоторых областях и полисах положение обычных замужних женщин было настолько тяжёлым, что время от времени их отпускали на мистерии. Обычно запертые в гинекеях, то есть специальных женских половинах дома, женщины, вырывались на свободу, превращались в безумных менад и отрывались по полной во времена Дионисийских мистерий. Во времена Элевсинских мистерий правила были построже, но, закончив с обрядами, женщины могли от души поплясать, поесть и выпить. Если говорить об истории Древнего Рима, то у них был аналог Дионисийских мистерий, известный как Вакханалии. Всё потому, что надо было как-то сбросить напряжение, копившееся месяцами. 

А так называемая «женская истерия», которую усиленно лечили в конце XIX века, была не чем иным, как попыткой вырваться за границы многочисленных жёстких ограничений Викторианской эпохи. 

Так же и культура коми народа через образ «внутреннего голоса» обсуждала тело и власть, границы нормы и возможность вырваться из них – пусть иногда и страшной ценой.