Российские власти разрабатывают единый курс философии, по которому предстоит учиться всем студентам. Он будет формировать «представление о России как об отдельной цивилизации со своими ценностями». Западных авторов в программе неизбежно потеснят отечественные. В современной России такие инициативы часто подкрепляют антиколониальной риторикой (борьбой с западным империализмом), за которой отчётливо проглядывает великодержавный шовинизм. Мы решили узнать, как могла бы на самом деле выглядеть деколонизация философии как университетской дисциплины и какое место могли бы в ней занять перспективы коренных народов. Об этом мы поговорили с Мелиссой Терио (Mélissa Thériault), профессоркой философии Университета Квебека в Труа-Ривьер (UQTR). 

---

Как вы решили включить перспективы коренных народов в преподавание философии? Предшествовало ли этому осознание того, что философия как дисциплина в определённом смысле колониальна?

В моём случае это произошло довольно внезапно. У меня случилось своего рода прозрение после встречи со студенткой в коридоре университета. Вопрос репрезентации коренных культур волновал меня и раньше, но я чувствовала себя бессильной. Мне казалось, что у меня нет контроля и что я обязана строго следовать утверждённым программам и планам курсов. К тому же тогда моя должность была контрактной, с возможностью продления, а это порождает осторожность по отношению к любым инициативам, которые могут быть восприняты как нежелательные или отклоняющиеся.

Встретив ту студентку, я поняла, что передо мной представительница коренного народа, которая чувствует себя неуютно в университетских коридорах, и это меня потрясло. Она должна была чувствовать себя как дома. Мне хотелось, чтобы ей было хорошо в университете. Но она боялась, была запугана, и когда я подошла, чтобы ответить на её вопрос, я почувствовала, насколько тяжело ей здесь находиться. С этого момента я начала постепенно менять свой подход – через небольшие шаги.

Это было давно?

В 2017 году. Я работала в UQTR уже четыре года. Особенность нашего университета в том, что он расположен ближе к коренным сообществам, чем другие вузы. UQTR находится в Труа-Ривьер, а в регионе Мориси есть сообщества автохтонов в часе езды или даже ближе. Например, Ла-Тюк – это город с самой большой долей коренного населения в урбанизированной среде. Эти сообщества массово говорят на своих родных языках. 

Мне казалось особенно ненормальным ничего не знать о людях, которые живут так близко. И мне было неловко претендовать на преподавание некоего знания на территории, где сосуществуют множество видов знания. Я сама не из этого региона и одновременно открывала для себя его особую культуру. Я подумала, что моя работа над самообразованием может быть полезна студентам и что они смогут открывать её вместе со мной.

Среди ваших студентов было много коренных?

Коренных студентов в UQTR много, но не все из них идентифицированы. Некоторые фамилии легко распознаются, другие – нет. По фамилии или внешности определить невозможно. Закон не позволяет нам запрашивать такую информацию, и это правильно по многим очевидным причинам.

До недавнего времени в квебекском культурном контексте коренным было стратегически выгоднее скрывать свою идентичность, чем заявлять о ней, чтобы не сталкиваться с предрассудками. Поэтому у людей не было стимула идентифицировать себя как коренных жителей, а механизмы, направленные на обеспечение разнообразия и борьбу с дискриминацией, появились сравнительно недавно.

Культурный контекст изменился после событий 2012 года, связанных с движением «Idle No More». Это была волна того, что называют пробуждением коренных народов (la résurgence autochtone), волна гордости и конкретных действий самих общин по самоорганизации и поддержке своей культуры. Движение было связано с экологическими инициативами, но распространилось на все сферы жизни. Поддерживая друг друга, различные сообщества смогли добиться конкретных результатов.

Общественное движение коренных народов Канады Idle No More возникло в 2012 году как реакция на изменения в федеральном законодательстве, затрагивавшие земельные, экологические и договорные права без достаточных консультаций с общинами Первых наций, метисов и инуитов. Движение сочетало массовые акции протеста, круговые танцы в общественных местах, а также активную онлайн-мобилизацию, став важным этапом в современной политической самоорганизации коренных народов.

Для нас в UQTR это означало необходимость предоставлять более адаптированные персонализированные услуги. Поэтому да, коренных студентов много, но раньше их не было видно. Теперь мы приглашаем их идентифицировать себя, предлагаем специальные услуги, вместе с ними стараемся понять, что нужно менять. За последние годы представители коренных народов появились среди профессоров и преподавателей. Это очень важно, потому что служит примером для студентов. Я считаю, что наш университет стал более гостеприимным и адаптированным к их реалиям, чем всего несколько лет назад, в частности, благодаря строительству общежития для студентов-автохтонов.

Внедрение коренных перспектив, вы называете это «деколонизацией философии»? Если да, что она значит для вас на практике?

С терминами всё сложно, так как их значение меняется в зависимости от места. Например, обсуждать деколонизацию с французскими коллегами – дело очень деликатное, потому что для них этот термин имеет совершенно иную коннотацию. Для коллег из числа коренных народов – опять же другой смысл. Поэтому я пока могу использовать этот термин лишь как метафору. Вы наверняка знаете известный текст К. Уэйна Янга и Ив Так Decolonization is not a metaphor. В нём авторы объясняют, что для настоящей деколонизации необходимо перераспределить полномочия, вернуть доступ к принятию решений, делиться властью, территорией и ресурсами. В противном случае это не деколонизация, а лишь способ успокоить совесть красивыми словами. Что касается меня, то, к сожалению, я могу осуществлять лишь метафорическую, интеллектуальную деколонизацию, но это маленький шаг, который может привести к чему-то большему.

Я начинала с одного единственного текста в программе одного курса. И это был скорее провал, потому что полученные ответы лишь повторяли стереотипы и предрассудки в отношении коренных народов. Но я настаивала на своём. Я вернулась к тексту, стала преподавать лучше и постепенно добавляла по тексту в каждый курс. Один текст на курс – это похоже на «токенизм» [прим. ред.: символическое включение человека в группу ради видимости разнообразия], но это было начало. Теперь во всех моих курсах есть явное обязательство: не один текст, а несколько занятий посвящены этим вопросам. Деколонизация происходит через осознание того, что образование, которое мы считаем наилучшим, то есть высшее образование, – это лишь одна форма обучения среди прочих, и она не идеальна.

Итак, на данный момент я нахожусь на этом этапе процесса: я стремлюсь донести до людей, что существуют коренные философии, которые были распространены на этой территории до нас.

Какие тексты вы использовали?

Я начала со своей специализации – философии искусства. Сначала я пыталась вдохновиться примером коллеги, который применял этот подход в политической философии или философии права и делал великолепную работу. Я пробовала преподавать тех же авторов, но мне это не подошло. Тогда я стала включать тексты коренных авторок в курс «Философия и литература» и курс по эстетике. Так я открыла для себя других авторов, живущих на территории Квебека. Например, Жоржа Сиуи (Georges E. Sioui), антрополога и философа, много писавшего о том, чем может быть философия коренных народов. Я давала читать его тексты. Я также использовала переводы коренных авторок из других провинций Канады, например, Ли Маракл (Lee Maracle) или Челси Воуэл (Chelsea Vowell).

Я всё больше убеждаюсь, что доступных источников действительно много. Единственная трудность в том, что они разбросаны по разным дисциплинам. Чтобы заниматься коренной философией или вдохновляться ей, мне приходится идти в антропологию, социологию, литературу, что требует дополнительной работы.

Вы говорите о современных авторах?

Да, и у меня даже есть огромный выбор. Доступно множество текстов. Я также иногда использую работы моих аллохтонных [прим. ред.: некоренных] коллег. Например, Дали Жиру (Dalie Giroux) давно работает над этим вопросом в перспективе политической философии. Чтение её трудов помогло мне быстрее углубить собственные знания по этой теме. 

Какой была реакция ваших коллег?

Многие реагируют со слегка насмешливым безразличием. Эту реакцию я встречала часто. Как если бы это была некая эксцентричность или что-то вздорное. Другие сочли это отличной идеей и просили примеры, планы занятий, спрашивали, как я это делаю. Я участвовала в презентациях перед коллегами, создавала педагогические инструменты. Но в университетской философии я замечаю реакцию, колеблющуюся между насмешливым безразличием, явной враждебностью или любопытством, смешанным с дискомфортом и страхом со стороны тех, кто не знает, как за это взяться, и использует предлоги, чтобы ничего не делать. Например, я часто слышу: «Ну да, но я же не коренной человек, я не могу присваивать себе эти вопросы». Подозреваю, что такая реакция – это уловка, чтобы не делать работу или избежать дискомфорта от нечистой совести.

Чего они боятся? Пересмотра канонов?

Пересмотр канонов – это болезненный вопрос. Существует убеждение – такое же, какое было, когда феминистки требовали больше женских работ: если мы что-то добавим, то потеряем классику. По сути, речь идет о страхе потерять власть или моральный авторитет. Я понимаю, что это чувствительный момент для тех, кто не хочет подвергать сомнению свои убеждения. Но я философ, и моя работа – ставить под сомнение свои убеждения и веру. Что касается корпуса текстов, я полностью контролирую то, что преподаю, поэтому слежу за тем, чтобы студенты всё равно видели классиков, но интегрирую и другие вещи.

Ещё одно препятствие – объём необходимой работы. Если вы годами преподаёте по готовому плану курса, а вас просят проделать работу, где вы будете совершать ошибки, менять восприятие, подстраиваться или разрабатывать новые упражнения, проще отмахнуться, чем сесть за дело. Некоторые просто не хотят делать лишнюю работу.

Другая реакция – это вера в своего рода моральное превосходство. К сожалению, я до сих пор часто это слышу. Существует убеждение, что у коренных народов не может быть настоящей философии, кроме легенд о животных. Это всё ещё распространенный стереотип. Но стоит лишь немного заинтересоваться, и ты поймёшь, что животные – это символы, и они функционируют так же, как философские концепты.

Есть ли в философии темы, которые действительно меняются в перспективе коренных культур?

Да, в частности, философская антропология. В колледжах есть обязательный курс, где обсуждаются концепции человека. Интеграция коренной перспективы полностью изменила бы картину, добавив нечто радикально иное в предлагаемые модели. Обычно мы отталкиваемся от декартовского дуализма и рассматриваем, например, отношение тела и сознания через Фрейда. Но взгляд коренных народов на этот вопрос совершенно иной и очень плодотворный. Коренная антропологическая концепция видит человека как совокупность связей с живым и неживым миром, поэтому дихотомии вроде «тело – дух» в некотором роде находят разрешение. Философии коренных народов мыслят категориями отношений, а не разделения или деления. Это я поняла, читая Лиэнн Бетасамосаке Симпсон (Leanne Betasamosake Simpson), представительницу народа анишинаабе из Онтарио. 

Как это может обогатить наше понимание мира? Отвечает ли такое восприятие человека потребностям сегодняшнего мира?

Я верю, что сегодняшняя молодежь как никогда осознает важность действий в ответ на нынешний экологический кризис. Они испытывают экологическую тревогу и, по моим наблюдениям, иногда чувствуют себя потерянными. Они придают большое значение связи с другим, даже если на практике это не всегда даётся легко. Поэтому я считаю, что им будет очень полезно узнать: у нас уже есть перед глазами модели возможной жизни, где приоритет отдаётся связи с территорией и другими людьми.

История Квебека – это также опыт колонизации. Этот опыт помогает или, скорее, мешает применять коренные перспективы?

Вы задаете очень важный и деликатный вопрос. По моим наблюдениям – а я напомню, что я не политический аналитик, а скромный преподаватель философии, – мне кажется, что кебекуа предстоит большая работа по самоанализу и пониманию собственных чувств в этой крайне сложной ситуации.

Если вкратце, франкоязычные квебекцы очень долго страдали от экономического неравенства, от крайне отчуждающего и угнетающего культурного и политического контекста. Веками мои предки были бедны, ограничены строгими религиозными рамками, подвергались экономическим унижениям. Например, до недавнего времени их судили не на их языке, они не могли получать на нём образование, тем более высшее. Сегодняшняя молодежь, кажется, не осознает, насколько угнетающим был культурный контекст для квебекцев ещё совсем недавно: прямая дискриминация, двойные стандарты, повальная бедность и т. д. Из-за этого квебекцы часто видели себя одновременно и страдальцами, и борцами, выжившими в трудных условиях.

Нынешняя конъюнктура наклеивает на них очень неудобный ярлык «угнетателей». И для многих людей разобраться в том, как эти ярлыки сочетаются и сталкиваются, – задача трудная. Вместо того чтобы идти навстречу этим болезненным размышлениям, многие предпочитают просто игнорировать проблему или закрывать на неё глаза, не имея возможности сделать что-то лучшее.  

Я также замечаю нечто похожее на Quebec bashing – за пределами провинции часто любят указывать пальцем на квебекцев как на тех, кто отстаёт в этом вопросе. И это тоже совершенно неконструктивно, потому что бесполезно просто искать козлов отпущения, которые не могут защититься, поскольку, с одной стороны, они находятся в позиции привилегированных, будучи преимущественно белым большинством и/или потомками колонизаторов. Непродуктивно поляризовать ситуацию и говорить: «вы плохие» или «вы хуже, чем они или мы».

Выражение Quebec bashing в канадском политическом и медийном дискурсе обозначает систематическую критику, стереотипизацию или уничижительные высказывания в адрес Квебека и квебекцев (особенно франкоязычных). Чаще всего термин используется самими квебекцами для описания англоканадской риторики, в которой провинцию обвиняют в «сепаратизме», «особых привилегиях» или нежелании интегрироваться в общеканадскую идентичность.

Мы застряли в ситуации, где ярлыки противоречат друг другу, и нам трудно признать, где наша доля ответственности, а где – проблемы, которые выше нас. На мой взгляд, упиваться стыдом или виной – бесполезно. Полезно признать свои ошибки, понять, что произошло, разобраться в вещах и работать сообща, чтобы исправить то, что можно исправить. И мы можем сделать многое. Но для этого нужно признать и свои промахи, и выгоды, которые мы извлекаем из ситуаций, в которых другие пострадали. Например, гидроэнергетика. Квебек сильно разбогател на ней, но за счет людей, живших на затопленных территориях. Мы не сможем вернуть эти земли. Но мы можем признать нанесенный ущерб, гарантировать, что он не повторится, и лучше перераспределить вытекающие из этого ресурсы и богатства.

Первые поселенцы из Франции долго жили в условиях автаркии и выживания. Да, они присваивали земли, но их целью было именно выживание. При этом они были плохо информированы. Вся динамика была проблемной: духовенство говорило им, что коренные жители не совсем люди, а сами они были неграмотными бедняками. На этой почве, к сожалению, выросли предрассудки, и нам предстоит проделать большую работу. Это должны сделать мы, потомки колонизаторов, – просвещать друг друга, объясняя, что это не в прошлом. Коренные народы живут с последствиями этого сегодня, и это не то, что можно забыть, а то, что нужно корректировать в настоящем.

Вы интересуетесь и феминистской философией. Создает ли это напряжение? Среди деколониальных активистов есть те, кто говорит, что феминизм – это часть эпистемического насилия. По вашему опыту, легко ли сочетать эти оптики?

Отличный вопрос. Если поговорить с местными коренными активистами, их точка зрения – это не отказ от феминизма, а скорее озабоченность тем, что их самих так мало. Их беспокойство звучит так: «Нас так мало, что, если мы будем говорить только о женщинах, мы забудем о половине людей». И поскольку они мыслят в категориях отношений, разговор только от имени одной группы может быть воспринят как объявление войны, хотя феминизм к этому не стремится, но иногда может так восприниматься.

Поэтому, на мой взгляд, ярлыки или течения мысли должны быть способами достижения достойных целей – равенства, справедливости. Иногда средства несовершенны, но несовершенное средство, позволяющее добиться прогресса, всё же стоит рассматривать, несмотря на его недостатки.

Но напряженность всё же возникает?

Да, да, иногда возникает. Например, в феминистских дискуссиях мы видим серьёзное столкновение. С одной стороны – феминистки старшего поколения, чей феминизм был ориентирован на экономические достижения. Его ещё часто называют «буржуазным феминизмом». Более современный феминизм – интерсекциональный, антиколониальный, анти-всё-на-свете. Это прекрасно, но иногда, пытаясь навесить все ярлыки сразу, мы становимся худшими врагами для наших же союзников. Мне грустно видеть конфликт поколений, когда молодые не понимают, что работа их предшественниц была условием для их собственной деятельности. Опять же, нужно уметь мыслить категориями отношений, а не оппозиций.

По-вашему, какой может быть деколонизированная философия? Будет ли это всё ещё философия в привычном смысле слова?

Философией можно заниматься везде, она не принадлежит только университетам. По сути, философия – это процесс понимания фундаментальных ценностей. Это можно делать с точки зрения коренных народов, с деколониальной или западной точек зрения. Главное, чтобы в этом процессе никто не был оставлен позади.

Я настроена оптимистично, когда вижу такие вещи, как, например, вышедшую в 2023 году книгу Ways of Being in the World. Её написала философиня из числа коренных народов, получившая образование в западной традиции, но собравшая тексты разных коренных авторов, чтобы предложить определённое видение мира. Она говорит: «Вот пример того, что делалось как философия в Северной Америке, продолжайте работу». И это возможно. Возможно преподавание, которое было бы деколонизировано или интегрировало бы другие ценности. Я думаю, философия примет ту форму, которую люди захотят ей придать.