Мы часто слышим, что колониализм не ушёл в прошлое и что его наследие продолжает влиять на современный мир. Но что, если он адаптировался к цифровому обществу и во многом определяет его экономику? Именно этот тезис и идею извлечения данных как новой формы колониализма развивают профессор Лондонской школы экономики Ник Коулдри (Nick Couldry) и профессор Государственного университета Нью-Йорка в Освего Улисес Мехиас (Ulises Mejias). Их книги The Costs of Connection (2019) и Data Grab (2024) предлагают оригинальную концепцию колониализма данных. О её основных положениях Улисес Мехиас рассказал в интервью Komi Daily.
Эта публикация продолжает рубрику «В теории», посвящённую идеям, повлиявшим на современные дискуссии о колониализме.
— Исследователи обычно описывают экономический и социальный порядок, основанный на извлечении данных, в терминах капитализма – будь то «надзорный капитализм» или «платформенный капитализм». Почему вы с Ником Коулдри решили рассматривать его через призму колониализма? Что привело вас к такой перспективе?
— Во многом это связано, как мне кажется, с тем, что я родом из Мексики. До того как её «открыли» европейцы, это была страна с чрезвычайно богатой культурной жизнью. Затем, разумеется, после завоевания она стала колонией, а впоследствии обрела независимость. Но, думаю, мексиканское происхождение делает меня особенно чувствительным к тому, как наследие колониализма продолжает влиять буквально на всё в моей стране – от политики до культуры и кухни.
В какой-то момент я начал видеть связь между тем типом экстрактивизма, который был характерен для классического колониализма, и тем, что происходит сегодня. Тогда речь шла о захвате земель, полезных ископаемых и других природных ресурсов, которые превращались в богатство империи. И я увидел сходство между этим процессом и захватом данных – нового, совершенно иного типа ресурса. Конечно, данные нельзя полностью приравнять к земле или природным ресурсам, но этот процесс очень напомнил мне тот экстрактивизм, который лежал в основе исторического колониализма.
По сути, именно это мы и называем колониализмом данных. Это способ сказать, что мы перешли от захвата земель к захвату данных. Причём данные, которые присваиваются, производим мы сами. Это данные о нашей социальной жизни. О том, что мы делаем в интернете, как общаемся с родственниками, друзьями, как работаем. Все эти данные непрерывно накапливаются. Их постоянно извлекают из нашей повседневной жизни. Затем они превращаются в богатство – точно так же, как природные ресурсы несколько столетий назад превращались в богатство, приносившее выгоду крошечному меньшинству людей.
Колониализм всегда связан и с этим фундаментальным неравенством между теми, кто извлекает ресурсы и богатеет, и теми, чьи ресурсы извлекаются и кто во многих отношениях становится всё беднее.
Именно так и возникла сама идея колониализма данных. Мы разрабатывали её вместе с моим коллегой Ником Коулдри из Лондонской школы экономики. Объясняя этот переход, мы используем понятие cheap, то есть «дешёвый», «низкозатратный».
Мы начинаем с концепции дешёвой природы. Чтобы колонизатор смог покорить мир и извлечь все эти ресурсы, ему необходимо было представить природу как нечто дешёвое, неисчерпаемое, существующее просто для того, чтобы её можно было взять. Как нечто, у чего нет владельца.
От дешёвой природы мы переходим к дешёвому труду. Ведь чтобы превратить все эти ресурсы в богатство, требуется огромное количество труда. При колониализме труд цветного населения был представлен как что-то дешёвое. Опять же – как нечто неисчерпаемое, доступное, существующее просто для того, чтобы его использовать. Колонизатор мог сказать: «Ты будешь моим рабом. Ты будешь работать на меня, будешь выполнять всю эту работу, превращая дешёвую природу в богатство».
Сегодня мы наблюдаем третью стадию этого процесса. Мы прошли путь от дешёвой природы через дешёвый труд к дешёвым данным. Если задуматься, дешёвые данные обладают многими из тех же характеристик, что и дешёвая природа и дешёвый труд. О них тоже говорят как о чём-то неисчерпаемом. Их тоже считают бесплатными, существующими просто для того, чтобы их можно было взять. Кто угодно может прийти и накопить все данные, которые мы производим, потому что считается, будто у них нет владельца. Ты и я создаём эти данные, но как только они агрегируются, корпорации могут делать с ними всё, что захотят, потому что утверждают, что они никому не принадлежат. Они говорят: «Вы должны бесплатно отдавать нам свои данные, чтобы мы могли их очистить, обработать и превратить во что-то полезное». И, разумеется, в процессе этой обработки почти вся создаваемая ценность, почти всё богатство вновь достаются крошечному меньшинству колонизаторов.
— Вы настаиваете, что «колониализм данных» – это не метафора, а продолжение исторического колониализма. В чём ещё проявляется эта преемственность с прежними формами колониализма?
— Именно на этом мы стараемся особенно чётко акцентировать внимание, потому что слово «колониализм» очень сильное. Оно вызывает целый ряд ассоциаций с насилием, геноцидом и другими трагическими страницами истории. Поэтому использовать его нужно очень осторожно.
И действительно, когда мы его используем, некоторые люди выражают сомнения. Они, например, спрашивают: «А где здесь насилие?». Если первоначальный колониализм привёл к уничтожению примерно 85–95 % коренного населения Америки, почему мы называем это колониализмом? Где сопоставимый уровень насилия?
Именно поэтому мы подчёркиваем, что не проводим прямого, буквального сравнения. Мы не утверждаем, что если пятьсот лет назад существовал колониализм, то сегодня он должен выглядеть точно так же. Мы этого не говорим. Наш аргумент заключается в другом:
колониализм развивается так же, как развивается капитализм. Более того, они эволюционируют совместно, развиваясь бок о бок.
Мы не считаем, что колониализм остался в прошлом и завершился с обретением странами независимости. Его наследие по-прежнему с нами. Это верно как для Мексики, о которой я уже говорил, так и для Канады или России. Во всех этих странах мы продолжаем ощущать последствия колониализма, его наследие продолжает отзываться в настоящем. Поэтому мы рассматриваем историю колониализма как неразрывно переплетённую с историей капитализма.
Мы вовсе не говорим, что нужно заменить капитализм рамкой колониализма. Мы говорим, что необходимы обе рамки, потому что невозможно объяснить одну без другой. Если выразиться максимально просто, то, например, фабрики раннего индустриального капитализма финансировались за счёт богатства, накопленного в течение десятилетий и столетий колониальной эксплуатации. Именно этот перенос и накопление богатства сделали возможным возникновение капитализма.
Поэтому мы и утверждаем, что эти две истории тесно переплетены и что их необходимо рассматривать одновременно: одна помогает объяснить другую. Всё изменялось, трансформировалось, переходило в новые формы. Поэтому нас и интересуют линии преемственности – то, каким образом происходящее сегодня можно понять как результат процессов, разворачивавшихся на протяжении последних пятисот лет.
Мы считаем это важным ещё и потому, что, в конечном счёте, все мы являемся частью колониализма данных. Если у вас есть компьютер или мобильный телефон, вы уже включены в эту систему. Однако её последствия, как положительные, так и отрицательные, распределяются крайне неравномерно. В этом дивном новом мире колониализма данных одни группы платят гораздо более высокую цену, чем другие. И это всё те же традиционные жертвы колониализма: цветные и небинарные люди, женщины и представители рабочего класса.
Мы вновь видим, что последствия этой новой формы колониализма значительно сильнее затрагивают одни группы населения, чем другие. Именно поэтому мы стремимся проследить эту историческую преемственность – чтобы понять, откуда мы пришли и куда движемся.
— Но если все мы производим ресурсы для этой новой формы колониализма, не возникает ли риск, что различия между жителями метрополий и людьми, живущими в бывших или нынешних колониях, которые продолжают испытывать последствия исторического колониализма, окажутся размыты?
— И да, и нет.
Именно поэтому мы – как культурные критики, как люди, пытающиеся описать эти процессы, – должны очень внимательно объяснять подобные различия. Потому что ты прав. Человек, работающий на Уолл-стрит и пользующийся Uber, находится на одном конце спектра, а водитель Uber – на другом. Оба они включены в одну и ту же систему, используют одну и ту же инфраструктуру, но занимают в ней совершенно разные позиции и получают совершенно разную выгоду от участия в ней. Мы должны учитывать все эти различия и объяснять их.
В то же время мне кажется, что сегодня уже невозможно проводить столь чёткие границы между центром и периферией, между империей и колонией, между Глобальным Севером и Глобальным Югом. На самом деле все эти границы всегда были весьма проницаемыми. Как только начался колониализм, началась и миграция: колонизированные стали переселяться в центр империи. В определённом смысле Глобальный Юг перемещался на Глобальный Север и становился его частью ровно в тот момент, когда Глобальный Север приходил на Глобальный Юг. Это взаимное смешение, постоянные перемещения и пересечение границ существовали всегда.
И, как мне кажется, колониализм данных делает это особенно очевидным. Даже в самом центре империи – если говорить, например, о Соединённых Штатах, Европе или Китае как о центрах нового колониализма данных, – мы обнаруживаем все те же глубокие неравенства. Люди, работающие через платформы гиг-экономики, жители районов, где строятся дата-центры, люди, потерявшие работу из-за того, что искусственный интеллект сделал её ненужной, – все они испытывают последствия колониализма данных непосредственно в самом центре империи.
В то же время в странах Глобального Юга существуют компании, создающие приложения и приносящие огромную прибыль тем, кто находится у власти. Поэтому подобные противопоставления становятся всё более проблематичными. Они уже не определяются исключительно географией. Мне кажется, что сегодня их следует понимать прежде всего через призму классовых различий, экологических последствий и миграции.
Да, глубокие различия по-прежнему существуют. И, как я уже говорил, люди спрашивают нас: «Где здесь насилие?». Но если внимательно посмотреть, оно никуда не исчезло. Насилие проявляется, например, в положении водителя Uber, чья оплата труда постоянно снижается алгоритмами и системами ИИ, так что заработать на достойную жизнь становится невозможно. Это тоже форма насилия. Конечно, это не то же самое насилие, что геноцид, когда за короткое время уничтожаются тысячи или миллионы людей. Но насилие по-прежнему существует. Оно вполне ощутимо, вполне заметно и по-прежнему сильнее всего затрагивает определённые группы населения.
— Вы используете ещё одно понятие – «облачная империя» (Cloud Empire). Что это такое и как она функционирует?
— Ещё до появления искусственного интеллекта было очень модно говорить обо всей этой инфраструктуре данных как о чём-то существующем «в облаке». Эта метафора создавала образ инфраструктуры нематериальной, виртуальной, почти не требующей ресурсов. Нам даже говорили, что она экологична: да, она потребляет электричество, но не сжигает ископаемое топливо и так далее.
Таким образом, идея облака заключалась в том, что данные больше не обязаны храниться на вашем компьютере. Они могут находиться в облаке, быть доступны из любой точки мира и при этом потреблять минимум энергии. Разумеется, уже тогда многие указывали, что этот нарратив в значительной степени является вымыслом.
С распространением ИИ это становится всё более очевидным. Для работы искусственного интеллекта необходима огромная инфраструктура, прежде всего огромное количество дата-центров. А дата-центры занимают землю. Они потребляют колоссальные объёмы ресурсов, включая электроэнергию и воду – ресурсы, которые для многих сообществ являются дефицитными и вовсе не находятся в свободном доступе.
Я думаю, например, о дата-центрах в Испании или Мексике, которые строятся в очень засушливых регионах, где воды и так недостаточно. Теперь эта вода, уже являвшаяся дефицитным ресурсом, направляется на обслуживание дата-центров. В результате положение местных сообществ становится ещё более уязвимым.
Всё это показывает, что облако весьма материально. Для существования облака необходимы вполне реальные ресурсы.
Кроме того, за последние десятилетия мы наблюдаем возникновение монополий в сфере контроля над облачной инфраструктурой. Эти инфраструктуры не находятся в общественной собственности и не управляются обществом. Они принадлежат корпорациям, действующим с разрешения государств.
Поэтому понятие «облачная империя» описывает ситуацию, при которой горстка корпораций владеет инфраструктурой, необходимой для функционирования нашего цифрового мира и наших устройств. Именно благодаря этой инфраструктуре мы можем отправлять электронные письма, сдавать учебные задания и пользоваться всеми остальными цифровыми сервисами. И всё это всё больше контролируется небольшим числом субъектов, которых можно назвать новыми колониальными державами, действующими в союзе с государствами.
Поначалу мы с Ником Коулдри колебались, стоит ли использовать слово «империя». Но за последние несколько лет стало всё очевиднее, что перед нами действительно возникают гигантские компании, которые в некоторых случаях обладают большей властью и большими экономическими ресурсами, чем сами государства, и выстраивают с ними чрезвычайно тесные союзы.
Например, функции наблюдения, которые осуществляет государство, сегодня во многом реализуются в партнёрстве с этими компаниями. Чтобы Соединённые Штаты могли следить за своими гражданами, чтобы Израиль мог следить за своими гражданами и жителями контролируемых им территорий, требуется огромная технологическая инфраструктура, поставляемая такими компаниями, как Google, Microsoft, Palantir, Meta и Amazon.
Эти облачные империи накопили огромную экономическую и политическую власть. А взамен они получают значительные выгоды от правительств: налоговые льготы, разрешения строить дата-центры без полноценной экологической защиты и многое другое. Это взаимовыгодный союз между государствами и крупными технологическими корпорациями.
— Как меняется география этой «облачной империи» в мире, где возвращаются старые формы империализма? Я имею в виду, например, войны, которые ведут Россия, Израиль или Соединённые Штаты. Как связаны между собой извлечение данных и территориальные амбиции этих государств? И что изменило второе президентство Дональда Трампа, учитывая возросшее влияние на государственную политику правых техно-бро, вроде Илона Маска и Питера Тиля?
— Если посмотреть сайты нынешней американской администрации, там изложен целый план, который они называют Pax Silica. Вместо Pax Britannica теперь предлагается Pax Silica (от Silicon Valley, Кремниевой долины – прим. ред.). Они видят мир разделённым на два лагеря. С одной стороны – те, кто поддерживает США и Кремниевую долину. Если вы хотите быть частью этого блока, вы должны использовать их технологии, покупать их услуги и открывать двери их компаниям. С другой стороны – Китай со своими корпорациями и собственной сферой влияния, что вызывает серьёзное беспокойство у Соединённых Штатов.
Между этими полюсами находятся другие силы, прежде всего Европа, которая всё чаще говорит о «суверенитете данных» и «цифровом суверенитете» – о нежелании зависеть ни от США, ни от Китая в технологической сфере.
Но само понятие суверенитета проблематично, у него есть сложная колониальная история. Когда колонии обретали независимость, они провозглашали суверенитет. Однако он приходил с определённой ценой и определёнными условиями: одних людей признавали полноправными членами новой нации, а другие становились гражданами второго сорта. В первую очередь это касалось коренных народов и цветных людей.
Поэтому представления о суверенитете чрезвычайно сложны и продолжают влиять даже на то, как Европа мыслит цифровой суверенитет. Да, она хочет защитить своих граждан внутри границ «крепости Европа». Но существуют люди за пределами этих границ – мигранты, пытающиеся попасть в Европу. Для контроля границ, наблюдения за перемещениями и отслеживания таких людей активно используются цифровые технологии.
То же самое происходит в Соединённых Штатах и, в определённой степени, в Канаде. А такие страны, как Россия и Иран, вырабатывают собственные версии цифрового суверенитета. В их случае это означают цензуру, полный государственный контроль над медиа и информацией и тотальный надзор за гражданами.
Мне кажется, именно таким образом формируется современная геополитика.
Есть два главных центра силы, США и Китай, которые стремятся колонизировать цифровой мир с помощью собственных технологий и компаний. Мы видим, например, как Китай действует в Африке и Латинской Америке, предлагая государствам не покупать технологии у Кремниевой долины, а использовать китайские решения, часто бесплатно или по очень низкой цене, делая эти страны зависимыми от китайской инфраструктуры.
Таким образом, есть два центра силы и различные попытки построить цифровой суверенитет с большей или меньшей степенью успеха.
К сожалению, если смотреть только на поверхностный уровень, мы почти не видим моделей суверенитета и автономии, которые действительно расширяли бы возможности общества и возникали снизу. Однако такие модели существуют, и мы начинаем видеть всё больше признаков сопротивления – даже внутри этих двух центров силы и внутри отдельных проектов цифрового суверенитета. Всё больше людей пытаются заявить права на цифровые ресурсы и представить новые формы суверенитета и автономии, которые служили бы интересам самих людей, а не корпораций и государств
— Россия сейчас строит свой изолированный «суверенный» интернет. Людей всё чаще вынуждают устанавливать мессенджер Max, интегрированный с важными государственными сервисами и при этом передающий пользовательские данные спецслужбам и, по некоторым данным, принадлежащий семье Владимира Путина. Как ваша концепция помогает объяснить происходящее в России? Что это, своего рода «внутренний колониализм данных»?
— Да, пожалуй, это неплохой способ описать происходящее.
Когда мы говорим о колониализме и его истории, обычно мы представляем себе европейские державы, колонизировавшие Латинскую Америку, Африку или Азию. Но мы также знаем, что существуют такие примеры, как Россия или Китай, где, возможно, уместнее говорить о внутреннем колониализме. Это огромные территории, объединённые в единое государство, а сам процесс формирования российской или китайской нации, как я уже говорил, обсуждая проблему суверенитета, сопровождался колонизацией внутренних территорий и групп населения, интересы которых далеко не всегда совпадали с интересами тех, кто находился у власти.
Честно говоря, я не очень хорошо знаком именно с этим приложением. Но судя по тому, как ты его описываешь, именно в этом, похоже, и состоит его предназначение. Мы снова сталкиваемся с партнёрством государства и корпораций, создающих технологии, облегчающие наблюдение и сбор данных. Конечно, проще всего обратить внимание на то, как это происходит в России. Но важно помнить, что подобное происходит повсюду. В Соединённых Штатах такие компании, как Apple и Google, ещё во время пандемии COVID разрабатывали совместно с государством технологии, позволявшие отслеживать действия граждан. Тогда это объяснялось необходимостью защиты общественного здоровья: такие меры якобы нужны были для борьбы с распространением пандемии. Но, как мы знаем, эти практики далеко пережили саму пандемию.
Более того, всё началось задолго до появления искусственного интеллекта и больших данных. После событий 11 сентября в США была создана масштабная технологическая инфраструктура для наблюдения за мусульманским населением. Разоблачения Эдварда Сноудена, как мне кажется, показали многие способы, которыми корпорации сотрудничали с государством именно в этих целях. Поэтому неудивительно, что Россия делает то же самое. Иран делает то же самое.
Логика здесь проста. Поскольку значительная часть нашей жизни сегодня опосредована цифровой инфраструктурой – мы пользуемся онлайн-банками, храним медицинские данные в цифровом виде, учимся онлайн, работаем онлайн, общаемся с друзьями и родственниками онлайн, – именно цифровая среда становится идеальным местом для наблюдения за людьми и извлечения данных об их поведении. Официальное оправдание при этом всегда одно и то же: всё это необходимо ради безопасности страны.
Если задуматься, то чем приложение, о котором ты говоришь, принципиально отличается от WhatsApp? Или от Instagram, если мы знаем, что государственные органы могут сравнительно легко получить доступ ко многим данным этих платформ? А если не могут получить их напрямую, они могут поручить компаниям вроде Palantir извлечь необходимые данные, провести их анализ и затем воспользоваться полученными результатами.
Совсем недавно в новостях сообщалось о закрытии ведомства DOGE – Department of Government Efficiency (Департамент эффективности государственного управления). После прихода Трампа к власти его руководителем был назначен Илон Маск. Это ведомство оказалось совершенно фарсовым: оно ничего не добилось и не сэкономило государству ни цента. Но одно произошло совершенно точно – масштабный захват данных. Люди, которых Маск привёл с собой, получили доступ к массивам данных различных государственных ведомств – Службы социального обеспечения, Министерства образования и других.
И вновь мы видим ту же самую логику: государства и корпорации стремятся собрать как можно больше данных, потому что эти данные можно использовать не только для того, чтобы продавать нам товары. Они позволяют следить за нашим поведением, влиять на политические взгляды, вмешиваться в выборы и делать многое другое.
Поэтому всё это никоим образом не является исключительно российским явлением.
— Многие сегодня обеспокоены тем, что современные модели искусственного интеллекта, обучаемые главным образом на так называемых «высокоресурсных языках», прежде всего английском, ускоряют исчезновение других языков и даже целых систем знания, существующих в устной традиции. Помогает ли концепция колониализма данных понять и эту проблему?
— Думаю, да.
Наши работы были написаны ещё до того, как искусственный интеллект приобрёл нынешнюю популярность. Но, как мне кажется, именно поэтому они и остаются актуальными: предложенная нами модель экстрактивизма лежит в самой основе ИИ и помогает понять, как он функционирует.
Чтобы обучить искусственный интеллект, требуется огромное количество данных. Поэтому неудивительно, что данные, которые десятилетиями накапливались как общественное благо, как общее достояние, постепенно были приватизированы, а затем с помощью ИИ стали использоваться для дальнейшего производства богатства – но уже не для общества, а для элит. Разумеется, одним из следствий этого является то, что ИИ обучается преимущественно на английском языке. Он использует главным образом англоязычные материалы, а значит, предположительно, «мыслит» лучше именно на английском. После этого обычно звучит аргумент: если модель хорошо работает на английском, то её можно просто перевести или адаптировать к испанскому, русскому или любому другому языку. А чем больше данных мы соберём на этих языках, тем лучше станут соответствующие модели.
Например, я знаю о попытках создать так называемый LATAM GPT – латиноамериканскую большую языковую модель. Идея заключается в том, чтобы обучить её на испаноязычных материалах из стран Латинской Америки, чтобы она лучше понимала культурные особенности региона и различия в употреблении слов в разных странах. Насколько мне известно, Канада также пытается создать собственную большую языковую модель, обученную на канадских данных.
Аргумент следующий: если обучить ИИ на «наших» данных, то получится более качественная модель, которая будет лучше служить нашим интересам. Я отвечаю на это: если такие модели будут использоваться для тех же целей, что и модели крупных корпораций, то в чём тогда их преимущество? Если их будут применять для того, чтобы заменять людей ИИ-агентами и лишать их рабочих мест, если они будут использоваться для выявления определённых групп населения во время миграционных рейдов или даже в ходе военных действий, если создание всей этой инфраструктуры будет загрязнять окружающую среду, – то имеет ли вообще значение, что эта система говорит по-испански лучше, чем аналогичная модель американской или китайской компании?
Я так не думаю.
То же самое относится и к миноритарным языкам. Языки коренных народов исчезают. Следовательно, если мы научим искусственный интеллект свободно говорить на таком языке, то, возможно, тем самым хотя бы немного его сохраним. Мой ответ на это: если вы действительно хотите сохранить язык, то, может быть, стоит прежде всего сделать так, чтобы его носители не умирали от голода и не жили в нищете? Именно так сохраняются языки – через обеспечение достойной жизни людей, которые на них говорят. Превратить язык в своего рода цифровой артефакт, совершенно не заботясь о судьбе его носителей, кажется мне очень жестоким манёвром. Но он вполне соответствует неолиберальному, капиталистическому и колониальному видению мира.
— Существуют ли реальные способы сопротивления колониализму данных? И может ли помочь в этом история сопротивления коренных народов колониализму?
— Безусловно.
Когда мы с Ником Коулдри работали над нашей последней книгой, Data Grab, нам хотелось включить в неё раздел, посвящённый сопротивлению. Наша предыдущая работа была более академической. Задача состояла в том, чтобы описать проблему, концептуализировать её, объяснить, как она устроена. И, пожалуй, нас вполне справедливо критиковали за то, что мы уделили слишком мало внимания вопросам сопротивления. Поэтому мы решили исправить этот недостаток. Именно это мы и сделали в книге Data Grab. Там мы очень много говорим о сопротивлении. И вдохновляли нас прежде всего те люди, которые сопротивляются колониализму уже десятилетиями, а иногда и столетиями.
Это и сообщества коренных народов, и деколониальные мыслители из того, что принято называть Глобальным Югом, – люди, которые всерьёз размышляли о том, как противостоять колониализму.
Один из важнейших уроков, который мы у них переняли и хотели передать нашим читателям, заключается в следующем: сопротивление должно вестись одновременно на трёх уровнях.
Если мы хотим демонтировать колониальную систему, мы должны действовать внутри системы, против системы и за её пределами.
Работать внутри системы – значит участвовать в обычной политической жизни. Многие из нас разочарованы в политике и утратили к ней доверие, но мы не можем просто пожертвовать этим пространством. Мы должны продолжать оказывать давление на правительства, добиваясь принятия законов, которые защищают общественные интересы, а не прежде всего интересы корпораций. Речь идёт об антимонопольном законодательстве и других правовых механизмах, способных защитить нас как граждан и потребителей от корпоративного экстрактивизма данных. Вот что означает работа внутри системы.
Но этого недостаточно.
Мы также должны действовать против системы, то есть сопротивляться ей. Наиболее яркий пример такого сопротивления, как мне кажется, это протесты против строительства дата-центров.
Государства недорабатывают. Более того, они фактически говорят корпорациям: «Да, пожалуйста, стройте здесь дата-центр. Неважно, что он загрязняет окружающую среду или расходует ресурсы, необходимые местным сообществам. Заплатите нам – и мы дадим разрешение». Поэтому сопротивление исходит не от государств, а от гражданского общества, от публики, от коренных групп. И такое сопротивление снизу чрезвычайно важно, потому что оно непосредственно противостоит самой системе.
Но независимо от того, действуете ли вы внутри системы или выступаете против неё, вас всё равно определяет её логика. Именно поэтому нужен третий уровень – работа вне системы. Это означает способность мыслить за её пределами, воображать иные возможности, представлять себе реальности, которые выходят за рамки того, что кажется нам единственно возможным сегодня.
Именно поэтому мы говорим, что деколонизация данных – это в значительной степени задача, требующая творчества и воображения. Воображение всегда было одним из важнейших инструментов деколониальной борьбы, потому что колониализм колонизирует не только тело, но и сознание. А чтобы преодолеть колониализм, необходимо деколонизировать и наше мышление. Именно здесь творчество и воображение становятся незаменимыми. В нашей книге мы рассказываем о множестве движений, которые пытаются действовать именно таким образом.
Приведу лишь один пример. Сейчас в Нью-Йорке проводится Summer of Ludd («Лето Лудда»). Это молодые люди, которые заново открывают для себя наследие луддитов – английского рабочего движения, представители которого выступали не против технологий как таковых, а против тех технологий, которые лишали их работы. Поэтому они и сопротивлялись.
Очень интересно наблюдать за нынешним поколением молодых людей. Это уже не фабричные рабочие, какими были луддиты, но они устали зависеть от собственных смартфонов. Они устали от необходимости постоянно пользоваться социальными сетями. Они не верят в искусственный интеллект в образовании. Эти молодые люди пытаются выйти за пределы существующей системы, заново переосмысливая буквально всё: что значит общаться с людьми в общественном пространстве, как могут выглядеть социальные отношения без телефонов и без экранов.
Мне кажется, это очень хороший пример одного из множества движений, которые мы сегодня наблюдаем и которые стремятся использовать воображение как средство сопротивления колониализму данных.
